Блаженный Иоанн - персональная страница выдающегося мыслителя современности.

Книги о Соловках | Откровения, пророчества | Последние книги | Каталог книг | Другие авторы |

Частное мнение

small logo

 

Всеволод Всеволодович Задерацкий, доктор искусствоведения, профессор Московской консерватории

Встреча с блаженным Иоанном у меня пока была одна. Эта встреча навсегда, до последнего моего вздоха останется в моей памяти, т.к. я ее отношу к явлениям совершенно необыкновенным, окрашенным внутренней силой на меня направленной, и во мне возникшей, которые я не переживал ранее при общении с людьми.

Ни один из людей, с которыми бы я встречался, на меня не производил такого сильного внутреннего, буквально огненного впечатления. Я был как бы опален, но только не болезненно, не губительно, а именно озарен этим пламенем и согрет каким-то образом. Впечатление это, если говорить привычным слогом, оно не просто не забываемо и не просто яркое, а оно уникальное – одно. Оно, я повторюсь – не сопоставимо ни с одним из впечатлений от встреч с людьми. Это самое удивительное в моей довольно долгой, уже более чем 70-летней жизни.

Я понимал, что я встречусь с чем-то необыкновенным, но я и до того очень часто встречался с необыкновенными людьми, я встречался с гениальными людьми, я был готов к этому и понимал, что я спокойно перенесу встречу с еще одним замечательным, незаурядным человеком. Но я, конечно, не совсем понимал к чему меня ведут. И когда это случилось, я понял, что мне встретилось в человеческом обличии какое-то удивительное явление и человеческой природы и может быть над-человеческой природы – даже не знаю что.

Здесь четыре момента. Во-первых,  его облик, сам облик. Сам характер взгляда, характер речи, интонации, характер общения – необыкновенно простой, но это не досягаемая простота. Никто не владеет подобной простотой из великих людей. Я разговаривал много… Ну например с композитором Шостаковичем, который признанный гений,  и впечатление от него тоже совершенно необыкновенное, уникальное и тоже не забываемое, но оно совершенно другое. И он мог быть тоже простым в общении, но только с теми, кого он хорошо знал.

Чувствовалось, что о.Иоанн в принципе готов быть простым с  каждым, кто к нему приходит. Простым для него значит быть доступным, объяснить собственную какую-то возможную доступность, при совершенной не доступности его внутреннего существа и внутреннего содержания. Это самое удивительное, т.к. он, который не казался, а был действительно простым человеком в твоем обществе и, общаясь с тобой, оставался вместе  с тем чем-то совершенно загадочным, совершенно удаленным, абсолютно не ощутимым в то же самое время, для этого же самого собеседника. Это совершенно фантастическое ощущение.

Должен сказать, что о.Иоанн поразил меня разными вещами. Во-первых – своим отношением, вопросами, которые он мне задавал. Я сейчас уже многое забыл, потому-то очень волновался, знаете, когда человек волнуется, он не помнит точно, о чем его спрашивают и как он отвечает.

Но волнение это было какое-то очень светлое и я не чувствовал себя стесненным, я чувствовал себя просто находящимся в необыкновенном моменте жизни. Вот это я чувствовал все время, что я нахожусь в необыкновенном моменте жизни. Он сумел это мне передать из глубины своей личности в этом непосредственном разговоре и общении.

Ну а дальше он задавал какие-то вопросы, на которые я как-то отвечал. Мы разговорились о музыке, мы разговорились о ценности разных стилевых  направлений в музыкальной классике. О новом искусстве мы не говорили, насколько я помню, а может и говорили, да я забыл. Но в основном о классике и больше всего о Бетховене.

Слова «чистота» и «любовь» время от времени возникали в его речи, как будто пунктиром проходили. О чем бы он не говорил, эти два слова – чистота и любовь, любовь и чистота – все время затрагивал.

О нем можно говорить бесконечно, но какая-то внутренняя суть этого человека не может быть до конца разгадана простым смертным. Потому что  в нем действительно есть что-то пророческое, что-то от тех, кто прорицает, провидит, чувствует в глубину.

И стихи его, полуночные, как он говорит, ночные… Ночные видения, ночные мысли, это не стихи и не проза, это ритмичная система, всегда рифмованная, а чаще ритмизованная система мышления. Он просто мыслит так. Это какое-то струение его мыслей, ночных мыслей, ночных видений, ночных прозрений, не знаю, как это объяснить иначе.

Встреча с ним меня поразила прежде всего тем, что он именно простой человек, он очень просто со мной говорил, он понимал, что я не пойму, если он начнет говорить сложнее, он знал, что я совершенно не образован теологически и он со мной говорил очень просто. Правда эта простота была нашей простотой, нашей с ним, если можно так сказать, потому что мы говорили о музыке, и он понимал, что он говорит с коллегой, и он в беседе со мной нашел тот модус общения, единственно точный и верный, который рождает это чувство незабываемости. Вот нельзя забыть, нельзя забыть. Он нашел этот модус, он нашел этот тон, он нашел эту тему, это мгновенное распознание того, кто сидит перед тобой, моментальное ощущение этого человека и абсолютно точное чувство собственной интонации, как с ним говорить. Это конечно потрясает совершенно.

И еще я не могу забыть его жесты, эти ритуальные жесты, они остались в моей памяти. Это динамическое проявление, вдруг динамическое проявление человека, который мне казался, не смотря на простоту общения, совершенно отдаленным и очень величественным внутренне, духовно величественным.

Вдруг он встал и стал чем-то еще более значительным, совершенно непостижимым, потому что в каждом жесте, повторяю, был буквально провозглашен дух. Это не жесты как таковые, это именно движения души зафиксированные в движении тела. Как он это делал, как он это нашел – это уже его тайна.

Повторяю, главное конечно в другом, главное – в его мышлении, все дело в его мышлении. Мышление его поразительно, оно непостижимо, оно неуловимо, он говорит вещи, которые не всегда ясны и не всем понятны. Он говорит сразу о многом, что очень затрудняет иногда понимание его изречений.

Он говорит о каких-то пра-истоках человеческого сознания, о том, что гнездиться в генетической памяти, но забыто памятью реальной. Он говорит о многих вещах, которые люди должны знать, но не хотят, потому что не могут постичь и не могут дать себе труд напряжения встречного движения к этому, потому что такой труд требует определенной интеллектуальной готовности. Этой готовности нет.

Вклад в культуру блаженного Иоанна оценится со временем. Он оценится по мере распространения его поэзии, его высказываний, наконец его концепций. Потому что концепции его это самое непостижимое, кстати, трудно постижимое.

Распространение всего этого чрезвычайно затрудненно, как вы понимаете, поэтому его вклад в культуру, по существу созданного им может быть оценен и как огромный и как, пока еще, никакой. Это тот вклад, которому еще суждено стать вкладом, вот в чем дело. Это грядет, это обязательно будет, это будет распознано людьми искусства, людьми культуры, но для этого нужно приложить определенные усилия.

Для этого нужна не просто пропаганда идей. Надо распространять его книги, надо говорить об этом, надо эту замечательную поэзию доводить до сведения, до знания всех людей живущих на земле постепенно. Мне было бы интересно немножко погрузиться в лабораторию его творчества. Я думаю, что о.Иоанн человек несомненно окруженный какой-то тайной, которую я не могу распознать и определить.

Все эти размышления о чаше Грааля мне не очень ясны, я не готов, мало читал по этому поводу, я не образованный в этом смысле человек, но я понимаю, что если об этом говорит такой человек, как о.Иоанн, то за этим стоит что-то очень существенное и что-то очень важное. 

Я понимаю, что в этом его знании мистики очевидно больше, чем прямых доказательств к которым так тяготеет человечество, всегда, а современное особенно. Доказательств мало, а мистики много. Но мистика поэтическая содержит в себе какую-то правду чувствования. Вот эта правда чувствования, которая есть в его стихах, она может заменить очень многое, она может внушить мысли о действительной правдивости того, о чем он догадывается, что очевидно ему одному, и что непонятно другим.

Потому что правда чувствования она ощутима, вот это то, что я могу понять. Через его стихи я могу понять его чувства, а его чувства возникают на основе какой-то правды, которую человек знает. Поэтому я могу предположить, что в этих его суждениях есть что-то, что просто нам не открыто, но открыто ему и к познанию чего следует стремиться всем.

Вопрос:
Кто говорит, что он пророк, величайший старец, помазанник премудрости, кто говорит что он еретик… Как объяснить кто он? Как вы считаете?

А вот знаете, он – все! Вот он – все, что вы перечислили, все в этом есть! С точки зрения нынешнего церковного канона он конечно еретик. С точки зрения моих и не только моих, а многих ощущений вот той чувственной правды, которая есть в его  стихах, он – пророк, а вернее мистик, который знает что-то, что не знают другие из сферы не доказуемого, но сущего.

То что он пророк, я не могу сказать прямо, у него есть все признаки пророческого дара, все какие-то цвета и звучания, которые сопутствуют личности, которых мы называем пророками. Все это есть у него, все это ощутимо при встрече с ним, очень сильно ощутимо, не забываемо совершенно. Не знаю, насколько он пророк, насколько верны его предсказания и есть ли эти предсказания, высказывает ли он их прямо.

О.Иоанн мне представляется классическим порождением нашей русской культуры. И то, как он пишет, и то, как он чувствует - он порождение глубинной русской культуры.

Вместе с тем современное человечество настолько огромно и земной шар настолько разнообразен и настолько не русский в основе своей, настолько чудовищно контрастен. Настолько многорелигиозен и т.д. и т.д., что у меня возникает мысли: насколько всеземным может быть признано это ощущение о.Иоанна о чаше Грааля, о Боге Чистой Любви, едином для всех. Насколько возможно единство человечества вокруг его идеи – вот это мне не ясно.

о.Иоанн относиться к ряду людей, которых можно назвать настоящими гениями. Всякая гениальность имеет мистическое основание. Это так, и это потом подтверждается жизненными обстоятельствами этих людей, очень странными, как правило. Как правило не прямыми, а очень и очень напряженными и, во всех деталях жизненных проявления не постижимыми.

Почему о.Иоанн стал таким? Так это действительно божественное веление, и конечно только мистическое объяснение может быть тому, а какое еще? Что, это тренировка ума? Нет. Так нельзя воспитать ум, ум таким должен стать сразу, он сразу наполнен был этим.

Да, конечно что-то отшлифовалось с течением жизни, в процессе возрастания что-то вставало на свои места, выстраивалась какая-то гармония осознания целого, устраивалось многое в нем и в душе. Выстраивались отношения к ценностям и выстраивалось назначение главной ценности, которую он определил для себя. Все это выстраивалось во времени, но выстроилось видимо очень быстро, потому что он давно уже такой, какой он есть.

Он просто накапливает то, что из него струится, но все накапливаемое им имеет оттенок примерно одного и того же. Там нет особой революции, какой-то кардинальной смены, ломки стилей, поиска художественных решений… Он не художник в этом смысле, он действительно мыслитель, который естественно производит какое-то движение мысли, отвечающей самым не постижимым тайнам человеческого, и может быть не только человеческого бытия. Он не художник, это другое.

Но говорят, что «нет пророка в своем отечестве», это классическая фраза. В нашем нет. Но вот о.Иоанн мною относится к тем людям, которые могут прорицать и могут предсказать что-то в нашей судьбе, а может повлиять на нее. Но это очень трудно, и ему трудно и всем нам трудно, потому что социальные условия жизни нашего общества складываются прям в противоположных плоскостях тому, о чем мыслит он, к чему стремиться его душа.

Книги

Посмотрев его книги, я понял, что они написаны человеком совершенно необыкновенным, человеком, который владеет каким-то абсолютно уникальным своим, единственным в мире слогом. Человеком, который блистательный литератор от природы и от Бога. И которого интересно читать, но понять которого можно только тогда, когда ты решишь посвятить все свое время вот этому, проникновению в эту книгу.

А проникновение в эту книгу требует многократных возвратов к одним и тем же страницам, многократных прочтений, вдумываний, вчитываний, размышлений внутренних над каждым абзацем. Т.е. это мучительный встречный процесс. На это у меня времени не было, поэтому я, прочитав поверхностно несколько страниц из блаженного Иоанна, пошел к нему на встречу, понимая, что я иду на встречу с необыкновенным человеком, но, повторяю, я был к тому готов. Однако я не был готов к действительно случившемуся, это я могу вам сказать совершенно точно.

Поэзия

А сейчас я знакомлюсь с его поэзией. Я ее все время читаю. Я читаю ее каждый вечер, вот ложусь и открываю какую-то страницу. Можно открыть любую страницу его книг стихотворных и на любой странице потрясающие откровения.
Вот я открыл нечаянно сегодня 270стр. и читаю: «Оркестровая яма несбыточных идеалов…». Сама эта фраза уже что значит, если вдуматься? «Оркестровая яма несбыточных идеалов…» - для музыканта это имеет особое значение, смысл. «Душа как кукла завернутая в шерстяное одеяло…».

Следующая строка: «Исполняется 10 симфония августейшего маэстро Бетховена под титулом «солнечная богоневеста»». Известно, что Бетховен написал 9 симфоний, а десятая та, которую он унес к Богу когда умирал, которая была в его сознании. Это только музыкант может понять и написать тоже может только музыкант.

Тут что не строка то какое-то внутреннее откровение и не просто откровение, а колоссальная смысловая ёмкость, объем. Необыкновенный смысловой объем, но этот смысловой объем тоже непостижим. «Оркестровая яма несбыточных идеалов» – сама по себе эта фраза говорит обо всем.

Оркестровая яма – это место где сидит оркестр, где все играют накрепко сговорившись, музыканты играют стройно, сильно и определенно. Но если это яма несбыточных идеалов, то значит они не всё играют и не всё могут сыграть, и это яма еще к тому же. Само слово «яма» и понятие «яма» тоже многослойно. Вот эта многоэтажность каждой строки, она в каждом стихотворении буквально, в каждом его стихотворении можно найти эту многозначность.

«Под покровом Всевышнего прошел огонь и воду, не за себя страдал, за кого-то…» - это вроде бы простые слова, но это только начало большого душевного повествования. И из этого начала вытекают удивительные вещи, например, где есть строки такие: «Ничего, кроме чистой любви нет…» - вот то, о чем я говорил, чистота и любовь у него все время мелькают, вот пожалуйста, я открыл случайно страницу и сразу на это наткнулся.

«Подарю собирательный автопортрет…». Собирательный автопортрет, так может сказать про себя только великий человек, который действительно состоит из множества, которому себя трудно собрать. «Собирательный автопортрет…» - правда дальше продолжение – «…ста миллионов зэков российской глуши. Я стомиллионно первый там меня и ищи».
Можно отделить эту строку – «подарю собирательный автопортрет» - и она сама, эта строка говорит о нем, а продолжение этой строки говорит сразу обо всем, о целой истории, о целой Голгофе, той, которую он чувствует, которую он строит в своих мыслях и внушает нам.

Его поэзию нельзя сравнивать с какой-либо другой поэзией, потому что она абсолютно одна на свете, это уникальное, единственное явление человеческой культуры. Причем явление какое-то очень новое.
Его стихи будут изучены литературоведами, но они никогда не постигнут внутреннего душевного струения, которое там заложено, потому что его стихи – не стихи, это само его мышление.

Он так мыслит, он так словом охватывает жизненные сущности, только даже не жизненные, а над-жизненные, сверх-жизненные или глубинно-жизненные, или скрыто-жизненные сущности. Или сразу жизненные сущности в их великом множестве, в нескольких строках, от чего они сразу перестают быть тривиальными и плоскими, сразу обретают какой-то новый объем, совершенно другой.
Все смыслы, простые жизненные смыслы в его стихах, его творчестве обретают какой-то воздух, какую-то другую полетность, совершенно другое крыло,  все, о чем он говорит, все летит, все куда-то устремлено к звездам.  Чувствуется, что он прошел через колоссальные тернии.

Его стихи более симантичны как правило, т.е. каждый его стих наполнен контрастным содержанием по самому ритму смыслов, которые чередуются в строках, в словах, иногда даже соседних. Это все необыкновенное напряжение, в точности так, как будто он смотрит и осознает эту жизнь из космоса.

Такое впечатление, что он даже не на земле это сочиняет, не с поверхности земли воспринимает поверхность Земли, а откуда-то с какого-то расстояния он смотрит на все, поэтому перед его взором сразу несколько множество смыслов. Когда сверху смотришь, то ты видишь все! И людей, и машины, и дома, и пароходы, и корабли, и ниже летящие самолеты и все-все-все, всякая всячина человеческой суеты или божественного мироздания, как хочешь, так и понимай, - она видна. Вот он откуда-то с какого-то расстояния взирает на это все.

Поскольку он видит это сверху, то когда читаешь его стихи, складывается впечатление некой бессистемности. А ощущение абсолютной системности приходит к тебе через стиль, через манеру,  через постоянную множественность смыслов соединенную на очень лаконичном каком-то высказывании и полноохватность всего, вот это и есть система его мышления.

Музыка

Из встречи с ним меня, как музыканта, больше всего потрясло его знание музыки, совершенно профессиональное. И его осознание музыки как одной из тайн человеческого мышления, которые может быть сродни тому, что он сам ощущает и чувствует как божественное откровение.

Его любовь к Бетховену, который был боговдохновенным человеком, она объясняет многое в нем самом, он сам имеет это бетховенское начало. В нем оно есть, в нем оно повторяется совершенно в другом виде, совершенно в другой форме, но я это ощущаю, ощущаю уже через его книги и через его суммарные усилия. Бетховена он почитает как человека видимо ему равного, и где-то из той же звездной сферы, и в том же масштабе внутренней непостижимости и недоступности - это я почувствовал. Бетховена он знает.

Он меня совершенно поразил, как музыкант. Он оказался замечательным музыкантом, прекрасным пианистом, потому что я потом послушал некоторые его записи  -  меня просто поразил его контакт с клавиатурой, его чисто пианистические умения. Хотя видно, что он этим не занимается  профессионально, что он время от времени только подходит к роялю.

История

В причинах гонений и противлений идеям блаженного Иоанна, соглашаюсь с тем, что люди интеллектуально напряженные  и владеющие хотя бы какими-то начальными азами мышления, они близки к нему и стремятся к нему и готовы постичь его философию и его отношение к жизни, его отношение к Богу, к истории и т.д.

Но канон и привычка - это извечная, а в России особенно, извечная препона для продвижения не только в новизну, а вообще к какой-либо хотя бы  немного отличающейся системе взглядов и системе понятий. Мы пережили очень странный момент исторической ломки, момент к счастью относительно бескровный, момент перехода от категорической антирелигиозности к категорической религиозности.

Бог Чистой Любви, о котором говорит о.Иоанн, он для меня лично существует вне канона. Не знаю как сам о.Иоанн относиться к возможному построению культа такого Бога, не знаю, выстраивал ли он какие-то литургические порядки, которые бы потом закреплялись в виде канона, или не выстраивал… Т.к. верование по канону это протокольное отбывание нормы, это пантократическое дело, а верование по душевному влечению по душевному возгласу, как он говорит, это совершенно иная сущность душевного состояния.  Вот такое у меня суждение.

О нас | На главную | Контакты | Все права защищены ©2015 Независимая Ассоциация Российских Религиозных Писателей и Философов. С-Петербург.
Copyright © 2001-2015. Запрещается какое-либо копирование или использование материалов без разрешения редакции. При цитировании ссылка (hyperlinks) на сайт обязательна.